Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Джамбаттиста Мансо. Жизнь Торквато Тассо

Первая биография Торквато Тассо была написана его другом Джамбаттистой Мансо и опубликована в 1634 году в Риме. Конечно, ее нельзя воспринимать как абсолютно достоверный источник сведений о жизни поэта, как образцовую биографию из серии ЖЗЛ: Мансо, подобно Джорджо Вазари, многое допридумывает и часто вольно трактует факты. Он писал не биографию, а житие, он создавал легенду. Так, именно он первым написал о несчастной неразделенной любви Тассо к сестре феррарского герцога Леоноре,  которая стала одним из основных элементов мифа о Тассо и никаких подтверждений которой исследователи не нашли. Также – здесь опять уместно сравнение с Вазари – Мансо выстраивал свой текст согласно принятым в его время правилам создания подобных жизнеописаний. Но многое рассказано им верно, и более того, рассказано с искренней любовью к поэту. Пусть Тассо предстает в этом тексте как своеобразный мифологический персонаж, но, все же, он предстает в нем живым, таким, каким он запомнился автору.

Буду потихоньку переводить и, надеюсь, осилю целиком. А вот пока I глава из второй книги «Жизни Торквато Тассо».

Collapse )

Федерико Гарсиа Лорка. Из книги "Впечатления и пейзажи".

Распятия

Есть в душе народа склонность, превосходящая все другие: склонность к распятиям.

С самых давних времен простые люди склоняются в ужасе перед поникшей головой мертвого Иисуса. Но эту склонность и эту страшащуюся набожность испытывал и продолжает испытывать народ не из-за своей духовности и величия, а из-за трагической действительности, в которой он живет. Иначе говоря, люди боятся и сочувствуют Христу
не за безбрежность его души, но из-за ужасных страданий его тела, и склоняются перед его синяками и кровью, текущей из его ран, и льют слезы из-за его тернового венца, не размышляя, не проникаясь любовью к духу Господа, страдавшего, чтобы подарить нам спасение.

Заметно, что во всех изображениях Христа на кресте их творцы всегда преувеличивали следы избиения, рану, нанесенную копьем, ужасное напряжение мышц… поскольку так они в полной мере являли народу человеческое страдание, единственным способом, каким можно было приобщить большие массы к великой драме… И необразованные люди смотрели и воспринимали, но – только внешнее… Ни на одном распятии не смогли художники изобразить Бога, они изображали только человека, а некоторые, как, например, Матиас Грюневальд, знаменитый немецкий мастер, страшнее всех живописавший страдание Иисуса, представляли его человеком чрезмерно, так, что не оставалось и следов от смерти Бога.

Ведь никто не может вообразить всемогущего Бога побежденным, поскольку ни в одном человеческом мозгу не уместится эта необъятная идея, и поэтому на всех распятиях Христос – это распятый человек, изображенный с тем же выражением лица, какое было бы у любого умершего от такой жестокой пытки… На древних распятиях, где Христос с вытянутым телом, огромной головой и дикой физиономией, скульпторы изображали его таким же грубым и суровым, какими были времена, в которые они создавали свои Распятия… но, вместе с тем, всегда стараясь выделить либо терновый венец, либо рану в боку, либо напряжение мышц живота, чтобы произведение приводило народ в ужас…

Поражала томительная поза, сведенные судорогой пальцы, глаза, вытаращенные от боли… Народы нуждались в изображении распятия, чтобы в них еще более укоренялась вера… Чтобы они ощутили страдания Христа на кресте, видя его величественный лик поникшим, видя его с истерзанной лихорадкой грудью, с разбитым мукой сердцем, с кровавой пеной у рта, чтобы они лили слезы, видя его таким именно в том месте и в тот момент, когда он должен был бы меньше всего страдать, ибо конец был уже близок, ибо он был Богом и был распят на кресте, свершив свою великую жертву… но народ при мысли о Христе распятом никогда не вспоминал о Христе в Гефсиманском саду, о горечи терзавшего его страха, и не дивился Христу, каким он был во время Тайной вечери, и его любви к людям…

Трагедия, настоящая, – вот что доходит до людских сердец, и поэтому художники, желавшие народной славы, всегда изображали Христа с лиловыми язвами, и выбранный ими художественный язык был понятен… и прошли первые христианские мастера с их застывшими Христами, и мастера романского стиля, с их суровыми образами, и начали появляться скульпторы и живописцы, умевшие передавать своими творениями ощущение реальности… Это они сделали изображения, теперь почерневшие, которые аккуратно оберегаются, это они придумали покрасить их и добавить им настоящих волос, и это они затем начали придавать движение линиям тела Христа, так, что эти образы стали совсем как живые… И именно тогда испанские колористы, столь внимательно вглядывавшиеся в агонию страданий, создали распятия, на которых все тело Иисуса, вялое и разбитое кровоподтеками, предстает во всей своей ужасающей правде.

Образ Христа, полного энергии, такого, что без единой раны, белого, с могучим телом, изображенного распятым на кресте так, как он мог бы быть изображенным в любом другом месте, образ, который художник сумел наполнить только холодной наготой модели, никогда не станет объектом народного поклонения… Совершенство никогда не вызывает сильные чувства, та тайна, что волнует людские толпы, – это выразительность… Именно ужасающая трагедия, которую народ видит во многих распятиях, побуждает его любить Христа… но он плохо воспринимает Бога, великое его тревожит, великое его страшит… Эти изображения Христа, те, что мы видим в темных капеллах неизвестных церквей, освещенных красноватым светом, с могучими руками, прибитыми к кресту, с головой, закрытой каскадом выгоревших волос, изображения, окруженные дарами, лежащими в старой, тучной пыли, эти уродливые, ужасающие распятия – творения художников, высоких помыслами, знавших настоящее вдохновение. Они понимали народ. С художественной точки зрения их произведения очень плохи, пропорции в них странные, выполнены они нескладно, приделанные волосы статуй до странности грязные, но они вызывают невероятный ужас и любимы толпой…. Это одно из многих доказательств того, что искусство заключается не только в утонченной технике; чтобы говорить с людьми, ему требуется могучий и таинственный огонь вдохновения… И особенно это касается искусства религиозной скульптуры, в котором творец должен заботиться о том, чтобы его творения заставили думать и чувствовать людей, в большинстве своем необразованных… тогда как для понимания других видов искусства необходимо специальное воспитание духа… И как же умели поразить простые души создатели этих древних распятий, которые многие называют скверными…

Народ, наделенный художественным инстинктом, пониманием гениального, связал с этими образами бесконечные легенды и сказки… люди украшают их тряпичными розами, и кладут рядом с ними костыли, стеклянные глаза, отрезанные косы, а у подножия креста – черепа и чучела змей, и молятся, и молятся, склоняясь перед этим ужасом любви к людям. Как правило, эти впечатляющие распятия укрыты в деревенских часовенках и являются гордостью местных жителей… позже, когда явились гениальные скульпторы Испании, с большей глубиной мыслей и с большим воображением, они создали свои распятия, вложив свою душу в изображение глаз. Мора и Эрнандес, Хуни и Монтаньес, Сальсильо и Силоэ, Мена и Рольдан, и так далее, и так далее, сумели изобразить глаза Христа с драматической нежностью… и сделали их, как Мора, звучными, леденящими душу, или, как Мена, обессиленным, остекленевшим взором глядящими в землю, или как Монтаньес, обращенными к небу, взывающими к вечности, или, как это сделал Силоэ в распятии в монастыре Ла-Картуха, вытаращенными в их зеленом умирании… Эти мастера уже понимали, что содрогание тела говорит многое, но что гораздо больше говорят глаза в агонии… и потому они сумели выразить в глазах все страдание этого неземного тела… Однако во всех распятиях есть что-то отрешенное и безысходное, что выражено положением головы, полной этой сумеречной белизны, которую ей придает смерть, ибо смерть – всегда тайна.

Федерико Гарсиа Лорка. Из книги "Впечатления и пейзажи". Гранада. Альбайсин

Альбайсин

Лоренцо Мартинесу Фюзе , моему большому другу и товарищу.

На горе с фантастическими отголосками возникают белые дома… Напротив показываются золотые башни Альгамбры, словно вырезанные на фоне неба восточным видением.

Дарро своим древним плачем точит места мавританских сказаний. Надо всем вокруг переливается звучание города. Альбайсин громоздится на холме, поднимая свои изящные башни в стиле мудехар… Бесконечная внешняя гармония. Нежен танец домиков вокруг горы. Иногда среди белизны и красных нот строений видны неровные темно-зеленые брызги кактусов… Вокруг больших башен церквей, поднимаются колокольни монастырей, сверкая сквозь решетки своими сокрытыми колоколами, которые поют во время божественных гранадских рассветов, отзываясь на глубокое, подобное мёду, звучание колокола Велы.

В ясные, прекрасные дни этого великолепного и прославленного города Альбайсин утыкается в неповторимую небесную лазурь, переливаясь дикой, чарующей прелестью.

Узкие, полные драматизма улицы, очень редкие расшатанные лестницы, - это те волнообразные щупальца, что прихотливо и устало скручиваются, чтобы привести к маленьким пределам, за которыми можно увидеть громадные, заснеженные хребты сьерры, или великолепный, неопровержимый аккорд долины. Местами, улицы напоминают странные тропы, полные опасности и сильного беспокойства, образованные саманными стенами, из-за которых вылезают покровы жасмина, вьюнка, и роз Святого Франциска.
Слышится лай собак, а также далекие голоса, разочарованные и чувственные, случайно окликающие кого-то. Другие улицы – как завихрения склонов, по которым невозможно спуститься, улицы из каменных глыб, из стен, истонченных временем, за которыми в заточении сидят обезумевшие женщины трагической судьбы, смотрящие на все с вызовом…

Дома расположены так, будто ураганный ветер их так разбросал. Они взбираются друг ан друга нестройными рядами. Они прислоняются друг к другу, сталкиваясь стенами с первобытной и жестокой силой. Несмотря на увечья, которые он получил от некоторых гранадцев (так называемых), этот район уникален и полон воспоминаний, он сохраняет в полной мере свою характерную атмосферу… Происходящие на его улицах истории становятся легендами.

Алтари, оконные решетки, старинные особняки, с виду необитаемые, пугливые цистерны, вода в которых обладает трагической тайной личной драмы, сломанные порталы, в которых колонна стонет среди теней, ямы с мусором под кубиками стен, одинокие улочки, по которым никто не ходит и где запаздывает появиться дверь, и дверь эта закрыта… небольшие покинутые лачуги, склоны красной земли, в которых живут застывшие осьминоги агавы. Черные пещеры восточных кочевников.

То тут, то там всегда мавританские отголоски кактусов… И люди этих мест, такие чувствительные и боязливые, придумывает легенды о мертвых и о зимних призраках, о домовых и буках, выходящих безлунной ночью бродить по улицам, которых видят сводня и суеверные блуждающие проститутки, затем и рассказывающие об этом со страхом. На этих перекрестках и живет Альбайсин, боязливый и фантастический, тот самый – собачьего лая и страдающих гитар, темных ночей на этих улицах с белыми глинобитными стенами домов, трагический Альбайсин суеверий, колдуний с картами и некромантов, причудливых цыганских обычаев, кабалистических знаков и амулетов, скорбящих душ, беременных женщин, Альбайсин старых проституток, умеющих сглазить, молодых прелестниц, кровавых проклятий и страсти…

Есть другие уголки среди этих древностей, в которых, кажется, оживает уникальный романтический дух Гранады… Альбайсин глубоко лиричен… Тихие улочки с травой, с домами с красивыми порталами, с белыми минаретами, на которых сияют зеленые и серые груди характерных уборов, с восхитительными садами, полными красок и звуков. Улочки, где живут люди, древние по своему духу, у которых есть комнаты с большими креслами, неясно написанными картинами и немудренными урнами с младенцем Христом среди корон, гирлянд и арок из ярких цветов, люди, достающие фонари забытых форм, бывшие в ходу, когда выдавали виатикум, люди, хранящие старые-старые шелковые изделия и шали.

Улицы с монастырями вечного затворничества, белые, простые, с их низкорослыми колокольнями, с их покрытыми пылью оконными решетками, очень высокими, доходящими до навесов крыши… где бродят голуби и где вьют свои гнезда ласточки. Улицы серенад и крестного хода молодых целомудренных монахинь…. Улицы, слушающие серебристые мелодии Дарро и песни листьев, которые поют леса вдалеке от Альгамбры… Альбайсин прекрасно романтичный и благородный. Альбайсин входного портала монастыря Святой Изабеллы и садовых калиток. Альбайсин источников, беседок, кипарисов, украшенных окон, полной луны, музыки древних романсов, Альбайсин рога изобилия, монастырского органа, арабских двориков, небольших пианино, просторных гостиных, благоухающих лавандой, кашемировых шалей, гвоздик…

********

Пробегая по этим улицам, замечаешь устрашающие контрасты мистицизма и сладострастия. Когда утомлен грустным шествием теней и подъемов, начинаешь различать нежные потускневшие краски долины, всегда серебристой, полной меланхолических переливов цвета… и ровный город, спящий в тумане, разрезанном золотистым аккордом собора, являющего свой великолепный деамбулаторий и башню с ангелом-победителем.

Какая-то трагедия контрастов. На одинокой улице слышен орган, его клавиш кто-то нежно касается в монастыре…. и начало божественной Ave Maria Stella сладостно звучит женскими голосами… Напротив монастыря человек в синей кофте ругается, кормя коз. Несколько дальше проститутки с большими, черными-черными глазами, с темными синяками под глазами, с телами, огрубевшими и изломанными блудом, сквернословят с великолепием грубости; рядом с ними, хрупкая, ободранная девочка поет набожную монашескую песню…

Все заставляет видеть атмосферу бесконечной скорби, восточного проклятия, упавшего на эти улицы.

Воздух перегружен звуками гитары и беззаботными криками цыган.

Звук монашеских голосов и шум лихорадочного пиршества морисков.

Все, что есть спокойного и величественного в долине и городе, этот мавританский район наполняет тоской и трагедией.

Повсюду напоминания об арабах. Черные, ржавые арки, пузатые, низкие дома с узорчатыми галереями, загадочные лачуги восточного вида, женщины, которые, кажется, сбежали из гарема… И какая-то неясность во всех взглядах, словно бы грезящих о прошлом… и тягостная усталость.

Если какая-то женщина окликает своих сыновей или еще кого-то, то этот клик - медленный стон, которым жалуются, и ее опущенные руки и растрепанная голова создают впечатление пренебрежения своим жребием, и это истинно мусульманская вера в судьбу. В воздухе всегда носятся цыганские ритмы и песни, безутешные или шутливые, с горловыми звуками. C переулков видны золотые холмы с арабскими безоконными домами. У камней – раны, из которых льется, подобно змее, чистая вода, стекающая вниз по улице.

На кухнях горшки с гвоздиками и геранями глядят на медные кастрюли и тазики, и открытые шкафы, стоящие на сырой земле, переполнены мавританскими сосудами из Фахалаусы.

Запахи сильного солнечного света, влаги, пчелиного воска, ладана, вина, крепкого осла, мочи, навоза, жимолости. Кругом странный беспорядок, завернутый в темные звуки, издаваемые городскими колоколами.

Усталость, солнечная и тенистая, вечное богохульство и непрестанная молитва. Гитарам и веселью пирушек в публичном доме отвечают хором целомудренные голоса колокольчиков.

За домами поднимаются похоронные ноты кипарисов, сверкая своей романтической и сентиментальной чернотой… около них сердца и кресты флюгеров, степенно вращающихся перед лицом пышного величия долины.

Федерико Гарсиа Лорка. "Детский дом в Галисии" (из "Впечатлений и пейзажей")

Детский дом в Галисии
Галисийская осень, дождь тихо и медленно капает на зеленую сладость земли. Время от времени между ленивых и сонных облаков виднеются горы, все в соснах. Город молчит. Напротив церкви из черно-зеленого камня, где амаранты хотят загореться своими цветами, стоит приют, скромный и бедный… Поражает запущенность засыревшего крыльца дома…. Уже внутри пахнет плохо приготовленной едой и чрезмерной нищетой. Внутренний дворик имеет романтический вид… В центре играют те, кого приютили, рахитные, болезненные дети, с мутными глазами и взлохмаченными волосами. Многие –светловолосые, но болезнь придала их головам странные оттенки… Бледные, с впалой грудью, с блеклыми губами, с костлявыми руками, они гуляют и играют друг с другом в вечной измороси Галисии… Некоторые, самые больные, не играют и сидят неподвижно, со спокойными глазами и выразительными головами. Один, хромоножка, упорно пытается прыгать по камням, лежащим на земле… Монахини уходят и приходят, торопливо, перебирая четки… В углу -  увядший розовый куст.

Все лица болезненно грустные… как говорится, предчувствующие близкую смерть. Эта плоская, большая входная дверь видела бесконечное шествие человеческих призраков, которые, приходя с беспокойством, оставляли здесь брошенных детей… Я очень сочувствую этой двери, через которую прошло столько несчастных, и она точно знает свое предназначение и желает умереть из-за этой муки, потому что стоит сломанная, грязная, побежденная. Возможно, однажды, из жалости к голодным детям и из-за социальной несправедливости, ее низвергнет силой какая-нибудь муниципальная комиссия по социальному обеспечению, в которой столько бандитов, и, сломав ее, сделают какую-нибудь конфетку из того, чего так не хватает в Испании...
Это ужасный приют с безлюдным воздухом, с этой рахитичной и болезненной детворой. Он наполняет сердце необъятным желанием плакать и страшной тоской от увиденного…

По белому коридору и со следующими за ним монахинями идет вперед хорошо одетый господин, равнодушно поглядывая направо и налево. Дети кланяются почтительно, со страхом. Это посетитель… Звенит колокол… Дверь открывается, громко скрипя, полная отваги… Когда закрывается, она еле слышна, как если бы плакала... Дождь не прекращается…

Федерико Гарсиа Лорка. Раздумье (из "Впечатлений и пейзажей")

Раздумье
Есть что-то беспокойное и связанное со смертью в этих молчаливых и забытых городах. Я не знаю, что за звон глубокого колокола обволакивает их печали… Расстояния небольшие, но как они утомляют сердце. В некоторых из них, в Авилье, Заморе, Паленсии, воздух кажется железным, и солнце накладывает бесконечную грусть на их тайны и тени. Рука любви накрыла их дома для того, чтобы до них не дошла волна юности, но юность явилась и вновь будет являться,  и мы увидим, как над красноватыми крестами будет подниматься торжествующий аэроплан.
                      
Есть души, которые грустят по прошлому… и, находясь на древних землях, покрытых ржавчиной и древним покоем, они забывают о том, что созерцают то, что никогда не вернется, и если, в свою очередь, они думают о будущем, то начинают плакать от грусти и горького разочарования… Эти люди, пересекающие пустынные улицы, делают это с огромной усталостью, закруженные красным, плоским ритмом… Поля!

Collapse )

Федерико Гарсиа Лорка. Обращение к публике Буэнос-Айреса

Предлагаю Вам прочитать небольшую речь, с которой обратился Федерико Гарсиа Лорка к публике в театре Буэнос-Айреса в день, когда в нем играли его пьесу “Кровавая свадьба”.


Фотография Лорки в Буэнос-Айресе


Collapse )

Челио Кальканьини. Эпитома о Прометее и Эпиметее

Предлагаю Вашему вниманию любопытный текст – “Эпитому о Прометее и Эпиметее” феррарского гуманиста Челио Кальканьини. Это произведение малоизвестно (манускрипт хранится в Ватиканской библиотеке), и только недавно был опубликован оригинальный текст на латыни и его итальянский перевод  (http://www.engramma.it/engramma_v4/rivista/saggio/30/030_sandrolini_celio.html).
Эпитома (краткое изложение содержания произведений на избранную тему) была написана Челио Кальканьини в 1500-1508 годах для писателя и поэта Никколо да Корреджо, который задумал создать пьесу о Прометее  (пьесы Никколо да Корреджо ставились при дворе д’Эсте), и, возможно (это моя гипотеза), она послужила источником иконографии рельефа Антонио Ломбардо “Кузница Гефеста”, сделанного скульптором для Альфонсо I д'Эсте:

Ломбардо. Кузница Гефеста

Перевод текста, за исключением фрагментов цитируемых Кальканьини произведений Клавдиана и Лукиана (переводчики указаны),  - мой.

Collapse )



Hello Teddy!

Оригинал взят у aleshiv в Hello Teddy!
На прошлой неделе на Тишинке проходила прекрасная выставка мишек Тедди, в которой мы принимали активное участие. Мы – это самая лучшая на свете, как мне кажется, студия мишкотворчества DeBears.
                        
Выставка невероятно интересная, огромное количество «полоумного» народа, помешанного на медведях, перемещается одной большой массой от стенда к стенду, присматривается к творениям мастеров, а эти самые творения стоят себе на полочках и ждут, когда же кто-нибудь заберет их в новую, большую и дружную семью. Но это столпотворение происходит в субботу и воскресенье, а люди более осведомленные приходят на выставку в четверг, когда она только открывается, чтобы насладится всей этой красотой в спокойной и размеренной обстановке. Это же просто праздник какой-то! Но, меньше слов! Приглашаю вас посмотреть на мишек (и не только) из новой осенне-зимней коллекции DeBears!
Collapse )