Два сонета Мэри Робинсон (1757–1800) из цикла «Сафо и Фаон»


IV

Сафо впервые ощущает свою страсть


О, отчего, когда в глаза Фаона

Гляжу, все мысли – в диком беспорядке?

И все мои способности в упадке?

И грудь сдержать не может боли стона?

И лира на земле лежит, без звона,

Забыта Муза, дар утерян сладкий;

Взор, губы выдают, что Сафо в схватке

Со страстью гибнет – нет от мук заслона!

О, на скамье мне дайте отдохнуть;

Ко мне, мои певицы, ученицы,

Мне нежной песней усмирите грудь.

И нежность всюду как распространится,

К блаженству пусть откроет жалость путь,

Чтоб от отчаянья мне защититься! 



XXVII

Сафо обращается к звездам


Вы, звезды, средь эбеновых полей

Небес струящие волненье света,

Пока врата не отперты рассвета,

Где реет знамя солнечных лучей,

Огня, что тише моего, слабей.

Мой плач – не вашей силы признак это.

Нет, сердце больно так рукой задето

Любви, и жалость не известна ей.

Коль то каприз природы – даровать

Нам чувства нежные, чтобы печали

Могли душой мы полностью познать,

Пустую гордость лучше б вы скрывали!

Коль в страсти – боль, а в хладе – благодать,

Пускай любви мы никогда б не знали.



Я пишу эти строки...

Я пишу эти строки, ужасаясь хрупкости и необъятности мира,

от которых мы отгораживаемся многочисленными иллюзиями,

мы отгораживаемся от войн, от болезней, от страхов и смерти,

ибо сердце не может предстоять постоянно перед нагой необузданной силой жизни,

и только одно сердце однажды – вовеки – вместило в себя все печали и горести мира

и взамен подарило любовь.

Но порою необходимо сердцем взирать на хрупкость и необъятность мира,

и если смотреть, не боясь, еще дальше и глубже – еще дальше в небо, за звезды, еще 

глубже в реки, моря, океаны, 

еще дальше и глубже – на обнаженный свет жизни, разлитый повсюду –

то можно увидеть не войны, болезни, страхи и смерть,

но бесконечную нежность, и чем более хрупкости в ней, тем более в ней красоты.

Я пишу эти строки, исполненный умиления и благодарности за хрупкость и необъятность этого мира,

и – я тоже – я хочу одарять любовью,

и хочу, чтобы сквозь эту любовь жена моя и мой сын смотрели на хрупкость и необъятность мира,

и видели нежность, и видели – красоту, и видели – свет.

Концерт для одного голоса и тишины

Концерт для одного голоса и тишины

I

Allegro

Как дыхание обретает ясное осязанье,

снег становится светом, а свет – тишиной живой,

       Дыши, дыши – ощущай каждый вздох взволнованный,

       осязай тишину – синеокий свет.


Воздух морозный – как предвестие чуда – 

сердцу пророчит, утомленному ноябрем, 

       чистоту безбрежную, простоту белоснежную,

       розу – трепет вести благой, что родился свет.


Розу земную – розу небесную слушай

цветущую нежною, вещею белизной.

        Не таи, не таи в себе в этот миг цветение: 

        сердцу открытому – открывается свет.


Открывается – раскрывается лепестками,

до глубины наполняет собой

        и на каждый порыв отзывается радостью,

        ибо радостью явственен свет. 


И неизвестны ему между явью и сном границы:

свет, что стал тишиной, мы вдыхаем как снег.

      Дыши, дыши – ощущай каждый вздох взволнованный,

      осязай тишину – синеокий свет.


Collapse )

(no subject)

***

Нам голос дан – для удивленья,

для благодарности, для нежности – любви.




Не «здравствуйте» говорите при встрече, а – «радуйтесь», 

– О, радуйтесь миру и встрече – нечаянной,

а чаянной встрече – всегда!


И, если руками коснуться не можете,

прикоснитесь дыханием –

колыханием голоса, полыханием сна!


Пусть вдохи и выдохи летят аллилуйями,

пусть гимнами будут – любимым!

(любимая, я –


ни руками когда не могу, ни голосом –

то и молчанием –

тишиной восхваляю тебя)


Пусть радостью речи, как реки, полнятся,

и даже печали –   пусть радостны будут!

О – когда-нибудь –  логос, наречем ли мы тя?

...и нет предела тишине

***

Я люблю человеческий голос. Одинокий человеческий голос, измученный любовью и вознесенный над гибельной землею. Голос должен высвободиться из гармонии мира и хора природы ради своей одинокой ноты.

Федерико Гарсиа Лорка


…и нет предела тишине,

но одинокий голос – голос человека,

хоть вечно побежденный ею, век от века

звучит, не равный ей, но с нею наравне,

стремясь преодолеть свои пределы:

поэзия так обретает тело.

И смертный голос, становясь бессмертным,

все светом осеняет милосердным.

Рикардо Гуиральдес. Одиночество. Книга

Друзья, у меня вышла новая книга. В ней представлены переводы  стихотворений в прозе аргентинского писателя и поэта Рикардо Гуиральдеса  (1886–1927), старшего современника Хорхе Луиса Борхеса. Приобрести  книгу можно здесь:
https://ridero.ru/books/odinochestvo_5/

Огромное спасибо моей маме за портрет поэта.


Рикардо Гуиральдес
Танго

Танго суровое и печальное.
Танго угрозы.
Танго, в котором каждая нота падает, тяжелая, и, словно в отчаянии, опускает руку, привыкшую сжимать рукоять ножа.
Танго трагическое, мелодия которого звучит борьбою.
Медленный ритм, сложная гармония враждующих препятствий.
Танец, внушающий головокружение возбуждения в душах, замутненных алкоголем.
Создатель силуэтов, безмолвно скользящих, что ослабляет гипнотическое действие кровоточащего сна.
Наклоненные шляпы над насмешливыми гримасами.
Поглощающая любовь тирана, ревнивого в своей властной воле.
Отдавшиеся женщины, покорившиеся, словно послушные звери.
Сложная насмешка насилия.
Дыхание борделя. Воздух, пахнущий грубой красоткой и мужчиной в поте борьбы.
 Предчувствие внезапного взрыва криков и угроз, что закончатся  приглушенным стоном, пролитой человеческой кровью, словно последним  протестом бесполезного гнева.
Красное пятно, свертывающееся черным цветом.
Танго роковое, надменное и грубое.
Мучаются ноты, медленно, на расстроенных клавишах.
Танго суровое и печальное.
Танго угрозы.
Танец любви и смерти.

1911


Выше — оригинал гравюры, а это обложка (фото — скриншот, поэтому качество изображения не очень хорошее)

Элегия

Элегия

I

Время течет сквозь пальцы,
но в заводи нашей памяти
сохраняются
прикосновения, запахи, звуки,
ощущения, встречи, разлуки –
все память хранит в себе.

II

Когда тебя не стало, мне было тринадцать лет.
Мне сложно сказать, что я знал тебя.
Воспоминания о тебе осколками
– отсветами и отзвуками –
все реже вспыхивают в моем сознании.
Жаль: мне хотелось бы лучше
знать и помнить тебя.
Но помню твой голос сильный
и какую-то необыкновенную щедрость жизни.

III

Но не только в памяти прошлое,
потому что – подспудно – оно также суть настоящее,
и проявляется порою нежданно,
как пламя далекой звезды,
доходящее до нас сквозь столетья.
Я давно о тебе не думал, отец,
но вот предо мною мой сын,
и в нем, только родившемся, неуловимо
я угадываю твои черты.

IV

Это другая память,
та, что называется памятью крови.
Мой сын не узнает тебя,
но он - и твое продолженье.

V

Ни одна звезда не сияет напрасно,
И свет любой - могучий ли, слабый - вечен.

Пламя. Маленькая поэма

Пламя

I

Пусть голос мой слаб, но он переполнен светом,

пусть истончается (свет труднее нести, чем тьму).

Я несу его – для тебя, любимая,

и  несу его – для тебя, мой сын.

Помни, что кровь твоя – пламя,

зачатое средь зимы.

Помни, что не пристало

солнцу бояться тьмы.

Помни, что свет обнаженный

– свет обнаженный твой –

зажженный нежной любовью,

любовью быть должен живой.

Помни, что полон август

пронзающей синевой.



Вурвуру

Море – вечная память незыблемого непостоянства,

помнит прошедшее и грядущее помнит, не зная

настоящего, потому что оно – повторенье

времени в волнах пространства.


Только мгновенье зыбкое – и любимая, родная, земная,

плещется в волнах нежной солнечной нереидой,

и не света преломленье, но – зренья

волны дают, не зная


сами о том – шелестящее пеной мраморной озаренье:

вот оно – настоящее, вот оно – пламя извечного солнца –

обнаженное женское тело, в котором скоро проснется

новая жизнь, новый сияющий голос.


Волны улыбкой солнечной рассекая,

выходит на берег моя Пенелопа – моя Навсикая.



Стоунхендж

Мы были там – среди древних камней-великанов,

там солнце рождается – вновь и вновь,

тысячелетьями. И тысячелетия – канув –

возвращаются к жизни, ибо жизнь есть любовь.

А любовь – это пламя той таинственной птицы,

той, сжигающей смерть дотла,

оттого и камням, ожидающим солнце, так сладостно спится,

оттого даже древность их – юна и светла.

Мы там были – и не знали о нашем грядущем солнце,

но увидели там, как должно лелеять свет.



Венеция

Есть свет – незыблемый, неуловимый: 

то пламя мрамора, то глыба вод.

Collapse )